Леонид Рагозин: Изменения в России должны иметь эволюционный характер

Leonid Ragozin
Леонид Рагозин
Независимый журналист
Публикации автора:

Независимый журналист Леонид Рагозин не называет себя эмигрантом, но признает, что в последние годы больше времени проводит в Риге, чем в родной Москве. По его мнению, нынешний политический путь России был во много определен потрясениями, случившимися с ней за последнюю четверть века. При этом он считает, что Россия не находится за пределами глобальных политических процессов, а по-своему предвещает их.

Являясь поклонником либеральной идеологии Рагозин в то же время отмечает, что это политическое течение нуждается в обновлении, поскольку на сегодняшний день оно проигрывает своим оппонентам, настроенным более радикально. При чем происходит это не только в России, но и шире — во всем мире.

В.Д.: Как бы вы могли определить тот путь, который Россия прошла за последние 17 лет?

Л.Р.: В политическом смысле это был очень сильный откат к авторитаризму, но в экономическом и культурном смысле произошли очень сильные положительные изменения. Я имею в виду небывалый рост благосостояния. У людей сильно изменился и стиль жизни, и их культура. Под этой грязной, неприятной нефтяной пленкой авторитаризма, которая очень заметна, в толще воды происходят важные тектонические сдвиги. Демонстрацию этих культурных изменений мы видели во время протеста на Болотной площади, когда люди пытались проверить свою политическую силу. Эта политическая сила оказалась недостаточной, но, тем не менее, попытка что-то изменить имела место. Все это не проходит даром. В следующий раз, когда будут аналогичные события, база поддержки этих людей будет больше, поскольку культура европейской жизни все-таки проникла в души россиян.

В.Д.: Но что в таком случае способствовало именно авторитарному откату в политическом поле?

Л.Р.: Я думаю, что откат произошел потому, что политикам нужно было решать практическую задачу сохранения стабильности, что было невозможно без создания сильного государства. Мы видим, что происходит со слабыми государствами на постсоветском пространстве. Они разваливаются, превращаются в подобие Сомали — все в любом случае заканчивается диктатурой. Я думаю, главное, что отличает Россию от остальной Восточной Европы — то, что ей фактически было отказано в сближении с Европой. У России и российской элиты никогда не было маяка в виде европейской интеграции, наличие которого очень сильно меняет поведение как политических элит, так и народа. В отсутствии этого маяка, в состоянии, когда Россия фактически была исключена из Европы, она оказалась в культурном вакууме. В этих условиях возобладало подростковое поведение. Россия сегодня страна-тинейджер, которую выгнали из дома, поскольку она вела себя очень плохо. Теперь она стоит на пороге этого дома и хулиганит. Это все будет продолжаться, пока ее не пригласят обратно.

В.Д.: В таком случае я хотел бы уточнить — вы упомянули, что России не предложила путь европейской интеграции, однако была ли это позиция Запада, который не хотел принять Россию, или же Россия сама не особо стремилась к такой интеграции?

Л.Р.: Я думаю, что в 90-е годы от России не стоило ожидать очень многого. Это было европейское пост-геноцидное общество, которое имело тот опыт, которого не было у других восточных европейцев и, тем более, у западных европейцев. Все-таки в тех же странах Балтии советский тоталитаризм длился в два раза меньше, чем в России и принимал значительно более мягкие формы не смотря на депортации и т.д. Россия пережила геноцид, террор и пришла в очень ослабленном состоянии к финишу 1991 года. В общем-то российский народ и государство совершили чудо тем, что удержали страну от войны, подобной той, что потом случилась в Югославии. В тот момент это была реальная угроза. Благодаря Борису Ельцину, Леониду Кравчуку, Станиславу Шушкевичу произошел более-менее мирный развод. Не смотря на все периферийный войны, удалось избежать балканского сценария. По-моему, это нужно поставить в заслугу людям. Это при том, что многие оказались в нищете, на грани голода. Я реально помню Москву, где был дефицит порошка, из которого делалось молоко. Невозможно было купить мясо и т.д. Трудно было ожидать, что в таких условиях можно построит государство, сравнимое с США или Германией, или даже со странами Балтии. Так что получилось то, что получилось. Было много хаотичных движений, люди делали, что могли.

Я помню свои ожидания в 1991 году. Они были одновременно и очень оптимистичные, и очень пессимистичные. Люди реально ждали войны. Путинская Россия — это далеко не самый худший вариант из того, что могло получиться.

В.Д.: Думаю вы согласитесь, что и сама Россия, скатываясь в авторитаризм, менялась. Например, лет десять назад невозможно было представить, что может произойти захват Крыма. В результате мы пришли к тому моменту, когда Москва агрессивна не только на словах, но и на деле. На ваш взгляд, куда ведет дальнейшее развитие этого авторитаризма?

Л.Р.: Современная российская политическая культура — это неотъемлемая часть глобальной политической культуры. Некоторые процессы, которые происходили в России, просто произошли раньше, чем на Западе. Возникновение крайне правового нарратива и того, что в России называли жириновщиной — сегодня это всемирное явление во главе с новым американским президентом Дональдом Трампом. На мой взгляд, Россия является частью этой общемировой тенденции, и все это ведет Россию туда же, что и весь остальной мир. Я просто хочу сказать, что в России не происходит ничего уникального. Может быть там более уникальное распределение людей во власти, которые подвержены нерациональным эмоциям и не видят разницы между политикой и телевизионным шоу. В России подобное разделение в обществе идет на 86 и 14%. В США, на данный момент, — 51 и 49%. Похожее разделение было на момент прихода Путина к власти. Точно также трудно прогнозировать, что будет в США через 16 лет. Может там будет 86% за Трампа. Сегодня глобальная политическая баррикада проходит фактически через каждую страну. Идет борьба между консервативной либеральной силой, которая хочет сохранить не идеальный, но хороший мир либеральных свобод, и иррациональной силой, которая стремится этот мир изменить. Эта сила апеллируют к выдуманному прошлому, которого никогда не было. При этом, по сути, данная иррациональная сила - революционна. Она меняет мир, при чем, на мой взгляд, в худшую сторону. Я уверен, что это противостояние будет глобальным, оно знаменует конец национальной политики как таковой. Сегодня российские, американские и, например, балтийские либералы ближе друг к другу в культурном смысле, чем к людям с противоположными политическими убеждениями в своих странах. И наоборот — сторонники Путина ближе к сторонникам Трампа, нежели к российским либералам.

В.Д.: А есть ли какие-нибудь знаки, что старый добрый либеральный нарратив все-таки может выйти победителем из этой схватки?

Л.Р.: Только в том случае, если он перестанет быть старым. В либерализме 1990-х, 2000-х годов — в эпоху его расцвета — это было очень сильное политическое течение. Но оно действительно устарело. В либерализме много слабостей, много внутренних противоречий. На этих внутренних противоречиях очень умело играют люди, которые противостоят либерализму. Поэтому необходим новый либерализм, необходимо его переосмысление. Принципы и ценности остаются прежними, но надо вести разумную, продуманную дискуссию про слабые места старого либерального порядка. Например — политическая корректность, чрезмерное внимание к меньшинствам, когда большинство в своих странах начинает чувствовать, что политики действуют не в его интересах. В таких условиях люди становится легкой добычей для популистов.

В.Д.: Вы упоминали, что за последнее время благосостояние простых россиян значительно выросло. Но на сегодняшний день мы сталкиваемся с ситуацией санкций, с ситуацией подешевевшей нефти. Может ли ухудшение социальных условий привести к неким политическим изменениям? К изменению мышления общества?

Л.Р.: Если смотреть на цифры, то падение реальных доходов в России очень серьезное. Впервые с момента прихода Путина к власти люди приучаются жить в условиях, когда их доходы не поднимаются, а наоборот — падают. Это, несомненно, чувствуется. Но пока цифры сокращения выглядят намного хуже, чем это ощущается реально. При этом, все экономисты в России согласны, что это затяжной, глубокий кризис, из которого будет очень трудно выходить.

В последние годы Россия выживала за счет резервных фондов, ожидая, что начнется повышение цены на нефть. Этого не происходит, резервные фонды практически полностью исчерпаны. Что произойдет в тот момент, когда они закончатся — трудно сказать. Во-первых, руководству страны придется отказываться от новых военных авантюр. Во-вторых, придется внедрять какие-то элементы шоковой терапии, сокращая бюджетное давление. Могу предположить, что в первую очередь пострадают именно бюджетники. Если государство параллельно сможет изменить правила игры и создать более благоприятные условия для малого бизнеса — то общий негативный эффект можно будет попытаться нивелировать. При этом, повторю, ситуация для экономики очень и очень тревожная. Однако сказав это, надо добавить, что нынешнее поколение россиян помнит и гораздо более трудные времена, поэтому пока, с их точки зрения, ситуация не настолько ужасна, чтобы начинать активные действия. Люди хорошо знают, что революционные действия могут привести к еще большему ухудшению экономической ситуации и уменьшению уровня безопасности. Этот страх реален, он обоснован, и в этом уравнении — взвешивая возможность изменений и сопряженные с этим риски — риски все-таки очень сильно перевешивают. Никто не хочет, чтобы в Чечне возник какой-нибудь исламский халифат, никто не хочет сильного падения уровня жизни. Поэтому, когда россияне высказываются против революционных действий — в этом есть очень много рационального.

В.Д.: Если исходить из области фантазий — каким вы видите идеальный путь для России? Какие альтернативы для нее возможны?

Л.Р.: Я думаю, что в каком-то смысле я — потерянное поколение для России. Моему поколению в России не грозит ничего, кроме бедной, неприятной старости. Поэтому людям своего поколения я бы не рекомендовал оставаться в России, если есть такая возможность. Другое дело — люди более младшего поколения могут произвести те изменения, которые сделают их старость и жизнь их детей более удобной и комфортной, чем она есть сейчас. В любом случае, я думаю, что изменения в России должны иметь эволюционный характер. Идея революции дискредитирована, за исключением мягких революций, которые происходили в 1989 году в Восточной Европе, когда была мирная смена режима в силу усталости старых режимов и их неспособности оставаться у власти. Я бы сказал, что изменения — это всегда вопрос создания широкой коалиции. Как создать широкую коалицию в России — у меня нет никаких рецептов на данный момент. Мне кажется, что ни Запад, ни либералы старой формации не способны предложить платформу для такой коалиции. Мне кажется, что такая коалиция в любом случае будет включать в себя большое количество представителей старого режима, а также представителей других течений — в том числе националистов. Такую коалицию очень трудно создать искусственно. Думаю, что через какое-то количество лет она возникнет по естественным причинам.

В.Д.: Иными словами, рецепт — это некий новый широкий консенсус?

Л.Р.: Я думаю, что рецепт для интеллигенции, для людей, которые стремятся к более открытому и современному обществу — это беречь себя, выжидать и заниматься самообразованием, умнеть и разными способами получать уникальные опыты, которых нет у тех людей, которые сейчас находятся у власти. Сейчас в России правят сильные и умные люди, но очень нечестные и очень злые. Если бы их силу и ум скрестить с принципами и какими-то идеалами, то мог бы получиться хороший результат.

В рамках проекта “Альтернатива для России”
беседовал Виктор Денисенко